Не бойся, мальчик-мороз, ты умеешь уже как твой дедушка синий- въесться,

Льдом обложить загнивающий мозг, ящик тела настроить на минус для сердца.

(А что обещает папаша Цельсий? Неужели горений в сосновых ребрах?)

Ты из дула тоннельного поездом целься, ты меня проводи до гроба.

Не бойся, мальчик-мороз, дорогу ли, рельсы - неважно что упаковывать в облака,

в белые траурные меха,

Ты главное, помни Гоголя, я -вот она - целься- я не в круге, у меня не нашлось мелка.

Не бойся, мальчик-мороз, мы все покаялись, нам надоели нарды- из тупика в тупик,

на пороги с порогов, переставлять машины и ноги, как шашки…

Ты главное чаще читай Апокалипсис, и лучше не надо, пацан, не тупи,

не сыпь своей гогой-магогой на шапки,

Не сыпь ни пеплом, ни перьями с голубей, которые непригодны для написанья нетленок.

Не бойся, мальчик-мороз, ты не плебей- ты просто не знал про наши поэтские гены…

Не бойся, я вовсе не отменяю нарды, а поле отодвигаю,

нет, вообще оставляю игру на потом.

А назавтра мне бы прозрений с доставкой на дом, и твоей бы отваги

бороться с отовсюду хлещущим кипятком.

Не бойся, мальчик, весна нескоро, у нас с тобой разные посошкИ, оба хрустальные,

Но мой заставляет: без прОсыха,

А твой - рисует узоры, и пишет такие простые стишки, и главное:

Он еще повзрослеет до Посоха.

Не бойся, мальчик-мороз, как бы кровь подо льдом не мутили, а ты отрастил ёлок пейсики,

научился тучи сдвигать сурово.

Что?- да брось ты! - это всего лишь картошка в мундире, какие там персики,

больше слушай Серова…

( А что обещала им мамка первопрестольная? Неужели морса июльского в жилах?)

Ты меня проводи достойно. Не бойся, я так решила.

Каждой тьме по стакану, в котором огонь дымом пенится, искр гоняет отару,

На мне этот черный плащ нОчи, и он, меня, видимо, делает старой?

Мне не к лицу звезда, гвоздем в лоб небесный мой вбитая,

Мне рожа идёт - это да!-  лебединая и пропитая

По браслету по-новому эти секунды мои полуночные-

Колечко терновое, серьги лунные, и цацки прочие…

Бутылочкой смеси, словно младенца, заткнуть бы сигнализации,

Или же стать попринцессей,

в окно на ковре-полотенце -  во Францию…

Каждой девчонке сорной - по зеленому маникюру.

Почем у диора лягушачья шкура?-

Наверное, дорого, если и жабы, вчера зеленющие, нынче гламурны.

Я опять кидаю прокуренные жабры, больше не нужные, мимо урны.

А из тучи, как из мягкой игрушки распоротой, сыпется поролон…

ВорОны из мусорных баков к облаку «скорому» спешат на крыши перрон.

Дороги завязаны в галстуки, дубовые бОроды и озёрное кикиморово мерло…

Много ль вас, лапочки, гаснуло, много ль вас осенью, бабочек, померло?

Девушки-голубицы, те, что на ясене, милые, как вы?

Так же верите в Ястреба, и даете Ему клятвы?

А из гнезд старинных балконов всё чаще выпадают обколотые птенцы-

Куда вы смотрели, иконы- аристократы- великомученики-  праотцы?!

Куда вы смотрели, гордые города,

Когда я над вами ржала как конь, когда

Вас населял всё больше- я тоже готова поклясться- рогатый и мелкий род,

Когда у вас в драгоценных глянцах красовался один за другим урод…

Жалко мне ваших гаденьких лебедят,

И я умоляю маленьких троллейбусят: рожки в деревьях прячьте, прячьте любовь свою! тихо!

Все на голове деревьев хотят,

и даже своих поросят устроила в институт учиться на львов  кабаниха.

Будьте немного спокойней, белки. В вашей лесной колоннаде

Я хотела услышать свое бы эхо, не говоря уж о солнечной сонате,

Но с поля боя по трупам звезд, солнце уходит с раненым левым лучом

В поисках лучших – вас - неб,

За собой волоча жёлтой крови хвост, на ЗемлИ опираясь плечо,

Бормоча как во сне:

«Каждой тьме по стакану, в котором огонь- дымом пенится, и человечьих, Боже,

искр гоняет-  клянусь -  отару,

На мне этот черный плащ нОчи, и он меня делает больше на луну похожей

 и, старой…»



*картинка Джони Митчелл*

Жить здесь так, чтобы хуже казаться- здесь не пишут, не воют, не курят.

Вон он, прыгает мальчик зайцем, от волка в маминой шкуре,

Да мышка-овчарка бежит за палкой в библиотеке осенне-тёмной-

На выходе из пустого парка- книжный шкаф, гордый шкаф - домом.

Я не вижу в окнах нужного тома,

там действительно нет ни панка, ни отверженного, ни Ньютона…

Жить здесь так, как живет октябрь? Недолго, дождливо, волшебно и просто?

Вон он, на крыше стоит кентавр в стареньком свитере от лакоста,

Да крокодильчик ползает по груди, ищет то ли нежности, то ли попить из сердца…

Ты мне, бабушка, сердешная, не груби, я вообще-то не пью, это так, чтоб согреться…

Ничего не вижу за снежной завесой,

там в лесу нет рябин, а в небе ни чайки, ни Зевса…

Жить здесь так, чтобы ждать и помнить, что бывают другие земли.

Это то же самое, что летать на пони, тогда как мечтал о зебре ---

Вон она, девочка лет двадцати уже взлетает на каблуки

Ей облететь легче, чем обойти- московские кабаки,

Автобуса ждет, и ожившей буквой стоит на бумаге асфальта.

Подойди к ней, царевич, чтоб слово как будто вместе с нею образовал ты.

Видишь, чернил в песочницах маловато,

Да и у маленького будды

ни лопатки, ни сестры, ни свата…

сплющь человечка обратно в мякиш
слишком уж он прижился во мраке-
в ящике между крупой и солью…
ругая бельё барахлом антресольным,
сплетничал с глупой булкой с маком,
а главное- так и остался мягким.

Сплющь, и давай пока не взрослеть,
Лучше нарежь- всем по солнцу- рулет,
будет светло так, и ярче давнишней зари – на тарелке,
слей куда-нибудь эти болота, и завари, завари мне реки… 

Бедные комарята, где же вас матери вашей прятать,
Не в этой же белой яме разврата- низкого потолка.
Где мухи учат жужжанию матом, и кровь пахнет водкой, не так как когда-то-
Клубничным вареньем и чаем с мятой…
Давай не взрослеть пока! 

А вообще,
Счастье- оно в борще,
Когда разрешает Бог в закат добавлять красноты
еще и еще свекольной
Когда ты ищешь добавить еще чего-то такого, сладкого перца или моркови,
и шепчешь, глядя в глаза, что это не ты, это опять не ты,
и больше не больно…

давай не взрослеть пока что. Давай?
у нас еще где-то кефира пакет оставался…по-моему, даже два-
не лета, не надо, а кисломолочного талого марта, у прошлого в холодильнике,
радость, не отъехавшая далеко от МКАДа, доступная по мобильнику…
у нас еще есть кусочек желтого сыра – на доме напротив заветренное, но горящее окно,
и нам замесить обещали для сына вкусное тесто для детства, и показать в небе стылом
меж занавесок в кухне взрослое кино
про ночь,
как панно,
чтобы можно в одной майке
смотреть, и считать точки,
до утра, сквозь стекольный лёд,
как у галактики в черной матке
две планеты- естественно- дочки,
спорят, кто будет Землёй…

Что чем больше пишешь, тем меньше становится написанного. Как-то в поисках не помню чего в закромах серванта я нашла стопку рифмованной писанины высотой сантиметров десять, точно не меньше. Но мне и в голову не придет это кому-то показать, теперь не придет. Раньше ничего, канало. А недавно знакомая предложила сделать мне "книжку" на одном сайте, и попросила прислать подборку. И что вы думаете? Даже притом, что отчаявшись под конец, я уже лепила туда без разбора всякое фуфло, получилось все равно 21 стр.
Это ужасно.
Я не знаю, почему буквы утекают между пальцев как вода...

 Я вас прошу, те лица и масти, которые выпали- прячьте!

Скажите, кому из вас, ну же, смелее, положено счастье?

Скажите, неужто не хочецца жить иначе, стать злым и зрячим,

Неужто небесная пропасть так уж проста?

Я сидела на вашем троне простушкой, сидела и блядью, и Донной,

И всё-таки я не боюсь посмотреть в икону,

И всё-таки я не боюсь ни сна, ни агоний.

Представьте, что я не боюсь Христа.

Я вас прошу, оставляйте рецензии все без ответа,

Кто говорит «читайте»?…Скажите на чистоту, вы помните Фета?

Неужто вы верите, будто пророком пустынным беременна Елизавета?

Какой еще Тютчев, какие тучи - достаточно потолков!

Отвечаю- летали и знаем – в ступе –

и ягой и девчонкой нечёсанно-глупой,

Я не боюсь в муравьёв тычить  лупой,

Представьте, что я навсегда останусь такой.

Мне всё-таки нравится эта слабая тощая чайка,

У которой закрылись две по бокам пернатые чакры,

Я вас прошу, разбросайте по тем, кого ненавидите, чары,

И смотрите, как сцуки подохнут, от этой любви к вам.

Без печали смотрите, без жалости и без факела,

о смертном грехе всё брешут, я проверяла,  ангелы,

Покажите этим крылатым фак, или

Вас самих будут завтра клевать.

Я вас прошу, не умирайте кротко, а если решитесь- громко,

Чтобы о вас сказали по телику: О как!

Не отказывайтесь ни от доброго ока, ни от злого рока,-

Неужто вам совершенно не нужен пиар?

Я сидела с газетой о путине на унитазе,

и конечно, крапивой в стеклянной вазе,

и всё таки я не боюсь прокричать «Да здравствует Стенька Разин!»

Представьте, что я не боюсь прокричать «карррр»

В жестких усах травы, под губой бордюра
сигарой торчит, и дымится туманом фонарь…
Не слишком ли я увлекалась сюром…
Героинь затаскав по сюжетным тюрьмам,
перед луной в балконе стою, как вратарь… 

Может, я говорила: в окно- заходи или в дверь- влетай…
Что же вы соглашались…кто стервой кто дурой… 

Что же не рассказали, какие они, героини?...
Что это вы оставались- кто битой, кто мертвой…
…Кто же теперь из бетона в запущенном парке деревья вынет?...
…Вот и фонарь, позавидовав клёну, закутался в иней…
…Вот моя кошка, и та подставляет луне для пощечины морду… 

Небо, залей мне своих кровей голубых в аорту,
чтобы и мне стать такой же живой и синей… 

Ночи и дни, хоть секундами праздными я и топтала вас…
Ночи и дни, хватит ссориться, вы мне дОроги оба…
Как же моим героиням- солнцам- лицом не ударить в облачно-черную вязь?--
Чтобы подняться над ней...освободиться враз, -
надо снять со стены по летучей звезде, и засунуть в обувь…

А остался бы этот невзрачный фонарь и на небе так робок?…
Не расколол бы собою хрустальных рассветных ваз?... 

Хорошо, если только мои героини читают под вечер морали,
когда вырастают торшеры кувшинками из оконного ила….
А сами…а сами…Да – сами – всегда, кем им быть выбирают…
…Клен над вспотевшей луной машет выцветшими веерами...
...Фонарь, позавидовав фаре, горит что есть силы,
и ждет что взревёт, что помчится, воняя, ЗИЛом,
и шумно затормозит перед самым раем….

Много ли существует на свете романов, которые держали бы в напряжении триста лет к ряду? Экранизации следуют одна за другой. Две недели – потому что я очень занята выращиванием младенца – поэтому так долго – я жила этой книжкой, и не могла ни говорить, ни думать ни о чем другом. Я человек неначитанный, даже совсем нет, и говорю это прямо и без малейшего стеснения. Почему? Я не умею «глотать» книги, как один ученый, о котором я недавно прочла, глотает каждое утро питательное пюре. Его очень напрягает назойливая потребность в питании, и поэтому с утра он бросает в блендер все необходимые для работы организма продукты, перемалывает их, а потом быстро-быстро поглощает. У меня есть родственник, который точно так же читает книги, в день-два по штуке, в течение всей жизни, и является образчиком той бестолковой начитанности, которая смогла бы сделать его участником программы для эрудитов, но никому еще не прибавила ни ума, ни сообразительности. Каждая книга, которую я прочитала, является частью моей жизни, я прошла ее, просмаковала до последней вложенной в нее мыслишки, которую только сумела найти. Бывало, что и года не хватало, чтобы прочитать какую-то из них, прочитать – имеется ввиду то, что я вкладываю в этот глагол, а не - изучить страницы.

И на этот раз это «Опасные связи» Шодерло де Лакло. Я его уже читала раньше, то есть пыталась читать, но, наверное, была совсем другим человеком, потому что тогда, прочитав пару страниц, принялась за совершенно пустой фильм с Катрин Денев в главной роли, фильм, не выражающий ничего, не показавший ничего, кроме событий.

Кто-то скажет, что это ужасная_и_прекрасная история о триумфальном шествии двух гениев по головам и душам слабаков, не достойных уважения, а потому и жалости. Триумфальном, если не считать финала, но это уже мелочи, ведь и ежу понятно, что в жизни проворные маркизы не болеют оспой, а удачливые донжуаны не погибают так пошло и нелепо.

Так скажут даже слишком многие, такое уж это место, в котором собирается жить мой сын, в который только что недавно попали две дорогие мне девчонки – сестры - моя и мужа. Им по девятнадцать, и их ждет территория тех, кто признает силу и красоту, и больше ничего. Я имею право так говорить, потому что читала коменты к этой книге на разных сайтах. Быдлотусовка удачливых неудачников, «успешников», как я это называю(с), занявших свои маленькие позиции в больших кабинетах. «А много ли среди вас, поборников нравственности, таких же красивых, умных и ловких, как маркиза де Мертей?»- спрашивает примерная ровесница наших сестер. «История двух злодеев, которые вот уже три столетия подряд вызывают необъяснимую симпатию» - вторит маститый литературовед на другом сайте. И наконец друг самого де Лакло, глядя откуда-то с высоты прожитых веков, шепчет мне на ухо: «Несмотря ни на что, эта история – для чистых сердцем».

Что вот мне лично нравится в самом звероподобном герое ОП– в маркизе де Мертей? Мне нравится в ней Бог. Тот интеллект, выдающийся и цепкий. Врожденный. А то, что она стала людоедкой, это уже ее собственный выбор. Этот выбор и есть она – без примеси Бога. И она не вызывает во мне ничего кроме омерзения.

Главный вывод этой книги для меня – не надо вообще входить в контакт с гнилыми людьми, чья внутренняя пустота заставляет заполнять ее чужими бедами. Не надо начинать борьбу или вообще вступать в любой, даже самый безобидный, диалог с ними. Не надо пытаться их изменить, перевоспитать, направить. Ругаться с ними не надо тоже. Здесь, в инете, мы знаем, что тролля можно победить только игнором, но никакими словами этого сделать нельзя. Слова, обращенные к ним – это их первая победа, потом будут другие. Пока вас не забанят и не прогонят с форума, предварительно разведя на признания, и опозорив перед всеми. В крайнем случае, вы уйдете сами. Оттуда, откуда раньше черпали столько положительных эмоций. Они – и интернетовские тролли, и реальные– в любом случае выиграют – в том смысле, что никто не выйдет из «опасной связи» без потерь – бОльших или меньших. Ошибка де Турвель была не в ее наивности, а в том, что она заговорила с «бесом». Маргарита заговорила с Азазелло. Русалочка заговорила с морской ведьмой. Всем им пообещали счастье и любовь, а вместо этого убили. Вот о чем говорит де Лакло – прожженный интриган, искушенный в сложных комбинациях Света. Человек, применивший весь свой житейский опыт, чтобы предостеречь.

Взрослый человек, обремененный зависимыми от него любимыми существами – «малыми сиими»– не имеет права на глупость. Поумней, а потом рожай детей. Поумней, а потом позволяй кому-то от тебя зависеть. Поэтому самая большая гадюка «Связей» это даже не Мертей и Вальмон – ублюдки они и есть ублюдки, и «не их в том вина» - а это мать Сесили, г-жа де Воланж. Ее – преступная –непутевость, ничем не оправданное незнание жизни – ни возрастом, ни положением, ни статусом – сделала маленькую неискушенную дуру сначала беспрецедентной блядью, а потом  монашкой. Молодую красивую девушку, как курицу или кальмара – все – едят, и нет такого хищника, который добровольно отказался бы от такой добычи. Эту простую истину должна зарубить себе на носу каждая мамаша.

Очевидно, что я не первая, кто это заметил, и усмехнулся, но главная победа маркизы это не Сесиль, Дансени и де Турвель, а сам виконт. И вся книга, в сущности, в основном об этой победе. Надавив на его гордыню, очень грамотно надавив, Мертей отобрала у Вальмона единственную предоставленную ему возможность стать человеком, к тому же – человеком счастливым. Она сделала это не из ревности, а из зависти – что эта возможность у него в принципе была. Сама же она находилась уже за той чертой, где не может быть ничего кроме темноты и горя являться ею, маркизой де Мертей. В мультике «Валли» на загаженной людьми планете внезапно находится один единственный росточек. И он олицетворяет уверенность, что и вся Земля – от края до края - может теперь зацвести, раз появился он, раз он вообще здесь мог появиться. Но наверное среди человеческих душ случаются и такие планеты, на которых такого не может (уже?) произойти никогда, просто это невозможно, и всё. Маленький хилый любёночек к Де Турвель и был таким росточком в Вальмоне, который мог бы стать праотцом лесов и садов в его сердце, мог бы быть один противопоставлен тоннам мусора. Но де Мертей хладнокровно, а главное, с легкостью, его раздавила. И отсюда следующий вывод: женщина всегда изощреннее мужчины. Из этого правила нет ни одного исключения. И вывод третий: не может быть ничего идиотичней, чем сговор с тем, кто мечтает тебя уничтожить. Вступи лучше в сговор с другом, и сообща ограбив банк, вы поделите прибыль поровну. А когда человек встает на сторону – условно – «зла» - он действует как дурак – помогает вору обокрасть банк – вкладывает в это всю свою жизнь, а потом оказывается нищим и вздернутым на рее.

Я читала также, что якобы у самого де Лакло два его отрицательных персонажа вызывали симпатию и понимание, потому что дескать он сам был не намного лучше - плёл интриги, ссорил, завоевывал. Но по-моему концовка ОП не оставляет иллюзий по этому поводу. Он любил маркизу ровно столько же, сколько Лев Николаевич - свою Анну. И поступили оба автора со своими героинями соразмерно своей к ним "симпатии". Есть разоблаченная уродка и труп на рельсах. Всё остальное - приятные фантазии современных вальмонтиков.

Не могу удержаться от пары слов про самую лучшую (и это никакое не имхо, а чистая правда) экранизацию романа. С Джоном Малковичем в роли Вальмона. Мне стыдно, но я смотрела этот фильм впервые. Первая моя мысль была: вот это рожа. Вторая: это он. И нет такой тётки, которая устояла бы перед этим некрасивым мужчиной. Особенный респект Киану Ривзу за его кретинское выражение лица (играет по Станиславскому). Гленн Клоуз сыграла, считай, одними глазами, они были выжжены до самого основания, и поэтому финальное обезображивание уже не имело смысла  - монстр и так сидел внутри ее глаз на протяжении всего фильма. Это я понимаю, актерская работа. Фильм ни на йоту не уступает книге, что бывает нечасто.

Очень хочется запомнить такое редкое и такое значимое для меня ощущения «сытости» после прочитанного.

Пей, моя девочка, пей моя милая,
Это плохое вино.

(с) Александр Вертинский

кто-то развеется, кто-то обуглится, новых домов нарожает улица, рассуёт своих новых жильцов по сейфам, по однокомнатному цветку всем эльфам! будешь опять замораживать стройки? ну? я вот возьму и в снег тебя заверну... будешь бегать еще, проклятая, на аборты? гениев посылать на офисную работу?

смотри, это твои повылазили из иномарок кроты, повыскакивали вместо лиц и запрыгали по тротуарам- рты, это они от америки до москвы, от парижа до лондона всех тузов козырных поскупали колодами, это они взвинтили цены на братство и овощи. девочка, девочка, спи, ростом с дюйм вдовочка…

…девочка, девочка, спи, пусть тебе снятся кошмары - то ты морская ведьма, то царица тамара - лучше чем бестолковой алисой в реальность к обряженным кроликам провалиться… не знаю как ты, а я считаю – неправильно, что каждый здесь должен убить по авелю, родить банальность, построиться в очередь…жаль, что никто не мечтает о дочери. девочка, девочка, спи, пусть тебе снятся кошмары – у царицы агари в служанках сарра, катается солнце пыльное, служит, как может, лужам. будешь опять замораживать стройки, ну же???

ветер качается на качелях, пожуй, малыш, листопада печенье, если ты так упорно отказываешься от каш – с неба на землю, туда и обратно - кач-кач… туда и обратно, а лучше отсюда и даже оттуда, маленький мой, бойся жарких проспектов- не тундры- там где сиянье, каким бы ни было северным, всё-таки с небом, тоской и оленями…

кто-то зацепится, кто-то сдунется, снова накрасится осенью улица, рассуёт алкашей по ящикам за магазинами. (девочка, девочка, спи, ты сильная) будет опять замораживать пятиэтажки…может быть, скушаешь хоть одну ложечку кашки?... хотя бы немножко раннего утра, настоянного на темноте, маленький мой, тебе ли до наших дневных страстей… где я буду злее, затасканнее и слабее, чем у твоей бессовестной колыбели, которая не усыпляет, а только смеется, качая. (девочка, девочка, спи, не надо тебе никакого чая)

кто-то поссорится, кто-то не сунется, а ты, как я вижу, всё та же, улица, так же меняешь сугробы как памперсы, так же от нас норовишь избавиться. будут тебе и цены, и сникерс, и тучи "без сахара", будет суп из любви со страхами, будут тебе лесные ванны с лепестками березы, будет тебе и пиво и оззи осборн…я вот возьму и в крюк тебя лабиринтный согну. будешь теперь размораживать стройки. ну? я тебе обещаю новый ночной клубешник, и дыма, и каблуков…звезд и даже со стразами облаков!  я обещаю вернуть тебе все колёса и руки твои– без спиц… (девочка, девочка, я умоляю, спи…)

Сейчас я читаю сборник, составленный Людмилой Улицкой «Человек попал в больницу»: о деятельности Группы Милосердия при детской московской больнице для тяжелобольных детей. Об этих людях я ничего говорить не буду. Подвиг их бессмертен, имена их неизвестны (хотя теперь известны – благодаря Улицкой). Честь Вам и хвала.

А возглавлял эту Группу отец Георгий Чистяков, пока сам не умер от тяжелой болезни… Читаю, и вспоминаю его… Вспоминаю, вспоминаю, и не могу остановиться.

(Боюсь, мне пришлось несколько раз повториться и еще раз поведать о тех историях и размышлениях, которые уже были в блоге, но уж очень хотелось вспомнить всё!, связанное с ним, и собрать в одну кучу). Да и вообще пофилософствовать)

Однажды я совершила поступок, довольно нелепый и невзрослый, учитывая мой тогдашний возраст. Но я была ослеплена каким-то очередным бедствием в личной жизни, поэтому не замечала своей неадекватности. Средь бела дня я ворвалась в храм Косьмы и Дамиана, что в Столешниковом переулке, и сразу влетела в дверь, ведущую в служебные помещения. Я знала, что где-то там его кабинет. Путь мне преградила женщина со знакомым лицом – я, кажется,  видела ее, прислуживающей в церкви – то она носила поднос с подаяниями, то раздавала просфорки после причастия… Она полюбопытствовала, куда я и зачем. И тут я выпалила что-то уж совсем несуразное: «Мне плохо. А когда плохо, надо поговорить с отцом Георгием». Именно такими словами. Вот так, без предисловия и приветствия. Она не пустила меня. Не хочу ни на кого наговаривать, может быть, его не было на месте, но, наверное, больше всего я смахивала тогда на приставучую фанатку, от которой надо защитить батюшку.

Помню, когда-то я привела к нему свою первую любовь – мальчика, бестолкового такого, с жесткой щеткой волос на голове. Его жизнь сложилась прекрасно – сейчас он работает шофером, обзавелся женой, которой изредка изменяет, и дочкой, которую обожает. Я бы, конечно, уважать и тем более любить такого мужа не смогла, со своей нынешней колокольни, но в тот момент он казался мне настоящим принцем из самой настоящей сказки. Отец Георгий только мельком глянул на него, и сразу сказал: «Никто не будет любить тебя так, как он». И это правда. Мой муж меня очень любит, но не так, совсем по-другому. Наши отношения –  это осмысленный и выстраданный союз двух  соратников, родных душ, мы понимаем друг друга и идем одной дорогой. Тот же мальчик любил меня слепо, ничего во мне не понимая, как, впрочем, и я в нем. Нам было шестнадцать и семнадцать. А такое не повторяется. Я хорошо понимаю теперь, что именно вкладывал о.Георгий в те слова – вкушай каждый миг этой беззаботности, не забывай, что этого больше никогда не будет.  А потом были десять лет хождения по мукам, то есть по мужикам. Десять бессмысленных лет, которые я могла бы потратить на что-то разумное, написать роман или на худой конец сделать незамысловатую карьерку, а потом съездить на заработанные деньги в Париж или Америку. Я могла бы молиться и расти, я могла бы постичь смысл_жизни, и понять ,наконец, есть он всё-таки или нет. Да мало ли что можно сделать хорошего за десять лет! Но в сутках всего 24 часа, и я решила, что нет ничего умнее, чем все эти часы, с перерывами на сон, плакать по разным совершенно не нужным мне мужчинам. Как выяснилось. «На сон», потому что о еде не было и речи – я почти не ела – я питалась своими маленькими и такими большими страданиями. Отец Георгий всё время был где-то рядом. Вот я подбегаю к нему после литургии вся в слезах, и опять с бредовым: «Отец Георгий! Всё будет хорошо?» Он смотрит на меня строго и с любовью, да, именно с любовью: «Всё будет - правильно». Опять самые необходимые, самые верные слова. Иногда, когда я с отчаянием смакую думы о всё тех же «бесцельно прожитых» годах, я вспоминаю, как он сказал: всё что будет (а теперь уже – было) – это правильно. И меня это немного успокаивает. Значит, Бог не считает, что десять лет моей единственной жизни спущены в унитаз. В конце концов, это ведь неправда, что я вообще не росла духовно и не молилась – вопреки своим идиотским приоритетам…

Мне кажется, что его – отца Георгия – руки всё еще сжаты на моих плечах – он умел схватить за плечи так крепко, что казалось, что я – и сотни таких же  – не рухнут в бездну – они – эти вцепившееся в тебя руки – не дадут упасть. Он говорил с жаром: «Держись, Сашенька, держись!» Он говорил это своим особенным, таким родным и полным правды, голосом. Но мог и пожурить: «Зачем ты рассказала об этом маме? Об этом должен был знать только я, твой духовник». И снова в точку! Как он угадывал самое главное? Ведь моим слабым местом всегда было неумение держать язык за зубами – я долго не понимала, что рассказывая другому человеку о своем грехе, ты косвенно толкаешь его на такой же проступок – значит, так «все делают», и в принципе, в этом нет ничего страшного… Многое из того, что он мне говорил, я поняла уже потом, когда уже окончательно завязла в последнем, кульминационном романчике перед встречей с будущим мужем. Возможно, самым болезненном романчике из всех, потому что перед финишем всегда как-то по-особому тяжело бежать. Наступил судьбоносный момент, когда Бог перестал подпускать меня ко причастию- к какому священнику я бы не пришла- он отсылал меня. И это притом, что я не делала ничего такого, чего не делала бы раньше. Просто Христос заявил мне вполне однозначно: хватит. Отец Георгий тогда уже сильно болел, да я в пылу своих переживаний и не очень-то вспоминала о нем – просто мы не пересекались. Тем временем я всё-таки порвала со своим последним хахалем,  нашла действительно близкого человека. Мы готовились к свадьбе. Так сложилось, что именно я привела своего будущего мужа к вере, и однажды мы поехали вместе с ним на литургию к отцу Георгию – я знала, что первую исповедь своего любимого могу доверить только ему. Ведь если бы моего жениха сию же секунду загрузили канонами и обязательствами перед Богом, то рыбка, ловцом которой мы должны были стать, соскочила бы с крючка и вернулась в привычное язычество. Я всегда говорила, что главная ошибка РПЦ в том, что она хочет поймать рыбу, используя в качестве наживки акулу. Я не прогадала, естественно. Отец Георгий попросил моего М. читать Евангелие, обдал своим душевным теплом и любовью, и отпустил. Для моего мужа это настоящая трагедия, что найдя «своего» духовного отца, он сразу же его потерял. В следующий раз он встретил о.Георгия на его похоронах. Была целая толпа народа, практически давка, но я смогла пробраться к гробу, чтобы приложиться к батюшке. Никто не видел, и не знает того, что произошло в ту секунду. О.Георгий не любил слова «чудо», поэтому я не буду его произносить, но я почувствовала свет, который разлился где-то внутри меня, даже пейзаж вокруг словно изменился, всё наполнилось чем-то новым, непонятным и волнующим. Мне было очень больно, но в то же время я ощущала, что о.Георгий еще живее меня сейчас, на самом деле.

По сей день меня подмывает в воскресенье встать рано утром, и поехать на метро Охотный Ряд, чтобы попасть к нему на исповедь, чтобы услышать его проповедь. Я не лукавлю - я действительно не верю, что не смогу его там застать. В моей жизни есть только один еще такой мертвый, которого я взаправду почитаю за живого – не в смысле, что он «жив в моем сердце», или теперь проживает в раю, а в смысле, что он самый что ни на есть живой человек – из плоти и крови, живет как и я на планете Земля, работает, дышит, кушает, просто так получилось, что мы давно не виделись. И вообще, это великие люди, и очень занятые. Им не до меня. Это ощущение очень болезненно, почти непереносимо сочетается со знанием, что они – эти двое – уже не здесь – не в Москве, не за рубежом, не дома и не в больнице с детьми. Они там, куда я не смогу поехать ни в воскресенье утром, ни в какой другой день. Я знаю это, но не чувствую. И пусть паства храма К и Д закидает меня гнилыми помидорами, но былого прихода без отца Георгия больше нет. Есть неплохая церковь - более прогрессивная по сравнению с другими, что не может не радовать. Но той пронзительности, которая была в ней при его служении - увы и ах. Мне очень жаль, правда. Никто не смог заменить его. Слово «заменить» не совсем точное, но скорее: никто не смог стать равнозначным ему по силе и мудрости. По любви.

Отец Георгий умер, но движимые инерцией, мы с мужем подались всё в тот же храм, желая венчаться. Отец N встретил нас, узнал о нашем благочестивом порыве, зато совсем не узнал меня, хотя я бывала у него неоднократно в течение многих лет. О сколько раз приходила я к нему исповедоваться, и он неизменно видел меня «впервые», и торжественно вручал всегда одну и ту же карточку - с перечнем книг, которые я должна была прочитать, чтобы стать наконец достойным человеком. А потом с чувством выполненного миссионерского долга допускал (или не допускал) меня до причастия. Многие из этих книг я читала давно и без его наводки, но если и стала «человеком», то вовсе не поэтому. Я пришла к выводу, что умная, здравая мысль, прочитанная, повторенная и зазубренная дураком, тут же становится глупостью, и чтение - это только инструмент для умственного и душевного труда, поэтому для того, кто пользоваться этим инструментом не умеет– оно бесполезно. Прочитал, услышал что-то, пронес  через свои разум и сердце, через сомнения и размышления, и сделал свой собственный вывод. Вот единственная схема христианского, осмысленного чтения и вообще, жизни и развития. Чтобы этому научить , необходимо практиковать индивидуальный подход к каждому, как практиковал его отец Георгий Чистяков, ведь согласитесь же, что для продуктивной работы пастыря не достаточно пачки карточек в кармане и набора догм и формул на все случаи жизни…Товарищи, дорогие мои, можно быть посредственным бизнесменом, но нельзя, нельзя быть посредственным священником. По-моему, это аксиома… Я говорю это без осуждения или обиды, просто констатирую. Итак, повторяю, батюшка меня снова не узнал, и обратился к моему мужу так, как будто бы меня рядом вообще не было: «А завтра ты найдешь себе другую, и вы придете ко мне, чтобы я вас развенчал?» Я вздрогнула: «Ну зачем Вы так?», и постаралась улыбнуться. Батюшка, которого восхваляют в интернете и по телевизору, опомнился: «Ну конечно, это не про вас, но всё же…» Мы ушли, и больше не вернулись – нас венчал хороший знакомый семьи моего мужа – подмосковный батюшка, которого я теперь очень люблю. Почти как отца Георгия. Он тоже немножко гоним епархией и очень любим людьми. Я недавно была у него на исповеди, и очень боялась Божьего гнева, потому что я свято верю, что всё, что мне скажут на исповеди, мне скажет Христос. Я каялась в том, что не могу быть коммуникабельной, что редко вливаюсь в коллектив, что, может быть, я излишне надменна, но совершенно точно везде чужая, и это не пафос, это реальность, я живу на семнадцатом этаже, и здесь я своя, но стОит мне сесть в лифт, и начать спускаться вниз, как я чувствую приближение враждебных сил, множества людей, которые странным образом все чем-то похожи, и говорят они похоже, и думают, и это «полчище христиан» (помните, вы говорили на проповеди, что это нонсенс?) и я даже бываю близка к презрению, и только стремление следовать за Христом меня чуточку, совсем чуточку останавливает. И внезапно глазами священника на меня посмотрели с неба –так, как я совсем не ожидала. С пониманием. «Это естественно – сказал отец П. – ведь мы из малого стада».  Почти то же самое когда-то говорил о.Георгий Чистяков. Он никогда не осуждал, а только иногда воспитывал – а мне, безотцовщине, это воспитание от мужчины было очень нужно и полезно. Он часто хвалил, но никогда не льстил – если он говорил мне приятное обо мне самой, то так же твердо и убедительно, как только что указывал на недочеты и ошибки.

Можно подумать, читая мои воспоминания, что я рассказываю о нем, выпячивая на первый план себя саму, только постольку поскольку, как бы - я, я, я… и немного отца Георгия), но не погрешу против истины, если скажу, что так бы рассказывали о нем 99% его прихожан. Что мы могли ему дать? Только он давал нам. Что мы знали о нем? Только он знал всё о каждом, и помнил жуть сколько людей не только по имени и фамилии, но и по судьбе. Досконально всё помнил. Это потрясающе, сколько только одной информации вмещалось в его голове! Не говоря уже об эмоциональной стороне – он переживал за каждого, и смею предполагать, даже молился за каждого в отдельности, с пОтом и кровью. Без всякого разграничения – молился за бабу, у которой не сложилась ее бабья судьба, и за ребенка, у которого нет почки. Было смешно смотреть, как справа в церкви, где исповедовал он, толпится хренова туча народа, и литургии не хватает, чтобы успеть всех исповедать, и он, сказав пол-слОва, отпускает, а слева, где работает другой священник – жидкий ручеек тетенек и бабушек в платочках, каждая из которых вещает на ушко батюшке целую вечность, и всё равно этот ручеек иссякает задолго до конца службы.. О.Георгия атаковали. Все знали, ЧТО он им даст, когда они к нему придут, даже если это будет всего одна фраза, и шли как на водопой, и становились в длинную очередь. От такого напора он и сгорел так рано. Ведь если правы философы, писатели и богословы, что наша жизнь это «невидимая брань», война, то ведь и верно, что на войне первыми гибнут самые благородные, честные и самоотверженные. Сегодня цветет пышным цветом культ здоровья, с телеэкрана постоянно вещают о смертоносности курения и алкоголя, депрессий и стрессов. О вреде тщеславия, корыстолюбия и зависти молчат. Особенно молчат о вреде внушаемости и неумения мыслить. Наши вожди уже раздали нам карточки с примерным списком мнений, которые надо считать за свои собственные, и успокоились – мы пойдем за дудочкой, куда бы она не вела. Главное, чтобы тело работало исправно до ста лет, всё остальное приложится - вроде это даже слоган к какому-то рекламному ролику. Но наши певцы, актеры, поэты тем временем продолжают спиваться, как и прежде, а святые всё еще терзают свои души чужими скорбями, несмотря на пропаганду, и строят свои логические цепочки без подсказки СМИ и рекомендуемого чтива. Первые не достаточно святы, чтобы вынести всё что поняли, без допинга, вторые - достаточно. И те и другие, как правило, умирают преждевременно, но умирают, что-то сделав, а не просто прослыв успешными менеджерами. Очень многое сделав. Возвращаясь к сборнику Улицкой, к главе, где сухим википедийским языком перечислены достижения отца Георгия Чистякова за 54 прожитых им года - волосы дыбом становятся – КАК?! – как ВСЁ ЭТО можно было успеть за пол века, из которых по-крайней мере пятнадцать – детство и юность?! Прибавьте к этим званиям тонны любви и сочувствия, и вы получите феномен. Феномен жизни не слишком физически здорового человека. А что вы успеете за свои здоровые сто лет? Не думайте, тот же вопрос я задаю себе, каждый день.

*Боже Мой, какой сумбур получился…)))*